Мать сделала глубокую затяжку и выдохнула дым в сторону потолочных панелей, украшенных резными оккультными символами.

— Коннор, я знаю, ты скажешь, что все решил, но я хочу, чтобы ты еще раз все обдумал. Я слишком много потеряла в жизни. И не хочу терять тебя.

— Ты не теряешь меня… я на другом конце телефонной линии, мы можем едва ли не каждый день посылать друг другу послания по электронной почте… да и меня ждет спокойная дорога.

— Ты понимаешь, что́ я имею в виду, — бросила она, и ее тон обрел резкость.

Он ничего не ответил.

— Ты просто не знаешь, во что ты ввязываешься. Может, я слишком многому научила тебя, внушила тебе ложную уверенность. Поверь мне, я сама видела это и знаю, что́ они могут сделать. Подумай еще раз, пока у тебя есть такая возможность.

— Мам, я решил.

— Ты не должен ехать. Есть и другие компании… прямо здесь…

— Мама! Мы это уже обсуждали тысячу раз. Я должен это сделать.

— Ты упрям, как твой отец.

— Я его сын, — спокойно ответил он.

3

Лондон. Октябрь 1993 года

«Вот что вы должны понять — за последние сто пятьдесят лет фармацевтическая промышленность перешла от продажи змеиного жира к контролю над будущим человеческой расы. Проблема в том, что его осуществляют те же продавцы змеиного жира».

«О Иисусе», — подумала Монтана Баннерман, глядя на монитор телевизора у себя над головой.

«Вороватые бесцеремонные подонки — и их целая куча!» Ее отец грохнул по кофейному столику, и женщина-интервьюер, сидящая рядом с ним, слегка растерялась.

Доктор Баннерман был выдающейся личностью во всех смыслах слова: физически он был крепко сбит, высок и силен, а в науке он высился, как непревзойденный гений. Но с его лысым черепом, окруженным густой гривой седеющих волос, в неизменных джинсах, в тяжелых шнурованных ботинках и клетчатой рубашке дровосека он напоминал скорее состарившуюся рок-звезду, чем специалиста по молекулярной биологии.